Типы студентов начала XX века

Квартирный вопрос Первокурсникъ Неуравновѣшенный Философъ съ Козихи Декадентъ Дѣятель Бонвиванъ Типъ экзотическій Просвѣтитель барышень В 1903 году журналист Петр Иванов выпустил книгу «Студенты въ Москвѣ. Бытъ. Нравы. Типы», написанную по собственным наблюдениям за московским студенчеством. В ней он подробно описал жизнь и нравы студентов, и собрал целую галерею типажей, которые встречал в университете.


Начиналась студенческая жизнь, впрочем, с вполне прозаических вопросов. Например, с поиска жилья.

Квартирный вопрос

Отдельную главу Иванов посвятил квартирному вопросу, и, судя по ней, найти недорогое жилье в Москве было непросто уже 120 лет назад.


Мало-мальски приличная комната стоила 20–25 рублей в месяц, а дешевое жилье редко оказывалось пригодным для жизни. Студент мог целый день переходить из переулка в переулок: «Та слишкомъ грязна. Эта, сразу видно, очень сырая…» А квартира после свежего ремонта могла встретить дымящей печью, угаром и перегородкой, через которую был слышен «каждый шелестъ юбки или скрипъ пера».
Особенно много студентов селилось на Козихе и Бронных. Дешевого жилья здесь было много, а условия соответствовали цене. Иванов описывал сырые подвалы, темные лестницы и такое разнообразие запахов, что из них, по его словам, «можно было бы создать цѣлую декадентскую поэму».


Легендой среди квартир был дом Гирша на Малой Бронной. В его 123 квартирах хозяйки научились первоклассно «выбивать копейку изъ своего квартиранта», а выражение «гиршевская хозяйка» прочно вошло в обиход. Иванов характеризовал ее так: «она полу-женщина, полу-чиста, столовниковъ полу-кормитъ, комнату полу-отапливеетъ». Цельной натурой хозяйка оставалась только «въ аккуратной получкѣ денегъ со своего жильца».
Экономили буквально на всем. В одной комнате за 20 рублей едва помещались три кровати, а стол был настолько мал, что трое жильцов не могли сесть за него одновременно. При просмотре студенты жаловались хозяйке: «Неудобно, что темно». На что получали закономерный ответ: «Да зачѣмъ студентамъ свѣтъ нуженъ? Вѣдь они цѣлый день дома не бываютъ…».


Не спасали и меблированные комнаты. Владельцам Иванов в своем язвительном «руководстве» советовал реже делать ремонт, класть в печь по три-четыре полена, а замерзшему жильцу вместо дров ставить лампу, ведь «она во всякомъ случаѣ обойдется дешевле дровъ». А главным принципом такого бизнеса считал «какъ можно больше грязи и какъ можно меньше неожиданныхъ расходовъ».
Но едва ли не интереснее квартир и хозяйского быта у Иванова сами жильцы. Среди московских студентов он выделил несколько особенно характерных типов.

Первокурсникъ

Все в новой жизни кажется ему прекрасным. Он снимает с товарищами квартиру, с удовольствием питается в кухмистерской и чрезвычайно серьезно ведет бюджет. Но на театр деньги найдутся всегда.
«Иногда въ кошелькѣ студента перваго курса гораздо больше театральныхъ билетовъ, чѣмъ денегъ…»
Ради галерки он способен 12 часов простоять на морозе, а у Художественного театра даже переночевать.
На лекции тоже ходит исправно и старается ничего не пропускать.
«Но, обыкновенно, мало-что остается у него въ головѣ отъ выслушанныхъ лекцій».
Зато всегда хлопает профессорам от души.

Неуравновѣшенный

Еще в гимназии много читал и мечтал «все обнять и все понять». В университете эта задача стала еще масштабнее.
«Я вырабатываю міросозерцаніе, мнѣ нужно массу прочитать, потому что я ужасно многаго не знаю».
Его одновременно интересует философия, политическая экономия, искусство и литература. Иванов пишет, что перед ним мировая мысль лежит «хаотической, огромной массой», из которой он хватает все, до чего может дотянуться.
Сегодня найдена одна истина, завтра другая, и каждую новую систему взглядов он принимает со всей возможной горячностью.

Философъ съ Козихи

Путь к философу начинался с помойной ямы. Дальше нужно было спуститься по скользким ступенькам в подвал, пройти мимо комнаты с тараканами и соседей, которые пили водку и ругались.
Сам философ жил в крошечной каморке, где было настолько тесно, что, лежа на кровати, он практически до всего мог дотянуться рукой.
Большую часть времени он проводил в Румянцевской библиотеке, читал историю философии и «прекрасно чувствовалъ себя въ надзвѣздной сферѣ платоновскихъ идей».
Иногда он отрывался от книги и сидел, улыбаясь и думая «о чемъ-то высшемъ».

Декадентъ

Главные составляющие жизни — Ницше, собственные переживания и женщины, непременно загадочные и желательно несчастные.
«Больше всего привлекаетъ декадента красота, загадочность и страданіе».
Веселая женщина ему уже не так интересна.
Он пишет рассказы, дневники и длиннейшие письма, в которых ищет тайный смысл каждого слова, а обычную любезность женщины легко принимает за глубокое чувство.
«И всегда у нихъ на первомъ планѣ: я, меня, мое настроеніе…».

Дѣятель

Он всегда чем-нибудь занят. Собрания, кружки, студенческие дела, сборы денег, помощь товарищам. Если где-нибудь что-нибудь организуется, он уже там.
«Трудно перечислить всѣ побочныя и экстравагантныя дѣла».
Учеба у такого студента постепенно становилась просто еще одним пунктом среди множества куда более неотложных дел.

Бонвиванъ

«Настоящій типъ студенческой богемы». Деньги заканчиваются через два-три дня после получения, из квартир его регулярно выставляют, а заниматься он предпочитает за месяц до экзамена.
Любит рестораны, анекдоты и песни. Может полвечера смотреть бильярд, с удовольствием угощается за чужой счет, но при деньгах так же легко угощает других.
А к экзаменам готовится «запоем»:
«Поскорѣй бы отдѣлаться—съ плечъ долой».

Типъ экзотическій

Когда-то он был образцовым студентом и даже написал статью о безнравственности балета, но все изменилось после первого похода в театр Омона.
«Вотъ это жизнь — я понимаю».
Вскоре все деньги уходили на Яр и Стрельну. Обычно студент спускал весь свой бюджет за два-три вечера, а потом надолго «предавался черной меланхоліи».

Просвѣтитель барышень

Летом находил барышню и принимался ее просвещать. Гуляли они каждый день.
«Онъ всегда говоритъ, а она молча слушаетъ…».
На прощание он выдавал ей новую брошюру, а на следующий день все начиналось сначала.
Если бы эти речи можно было записать на фонограф и дать кому-нибудь послушать хотя бы десять минут, реакция была бы одна:
«Боже мой, какая белиберда!».
Потому что просветитель знал не так уж много, зато обладал «непреодолимымъ зудомъ афишировать свои крошечныя познанія».