Распустить прислугу и ехать.
Как отдыхали и путешествовали в дореволюционной России

Где отдыхали русские путешественники до революции Что брали в путешествие? Путь за границу Зачем уезжали из России?

Представьте, на дворе 1898 год. Петербургская весна с ее тусклым светом и невской сыростью наконец отступила, городская квартира уже заперта до осени, кухарка отпущена к племяннице в Лугу, ассигнации обменяны на марки и франки, а в передней стоит обитый кожей дорожный сундук с медными уголками и инициалами на крышке. Через неделю вас будет ждать Варшавский вокзал, скорый поезд через Берлин, а на бумажном ярлыке, привязанном к ручке багажа, будет написано «Карлсбад», «Висбаден», «Ницца» или «Рим». Лето русского путешественника начинается.

Где отдыхали русские путешественники до революции

Главных маршрутов, в сущности, было три, и первый из них — немецкие воды: Карлсбад, Мариенбад, Эмс, Висбаден и Баден-Баден. Сюда ездили «поправлять здоровье», что одновременно означало пить минеральную воду из кружки на цепочке, играть в рулетку, заводить романы и обсуждать петербургские назначения, прогуливаясь от одного источника к другому. Тургенев, проживший под Баден-Баденом много лет, шутил в письмах, что русских здесь столько, что хоть министерство открывай. А Достоевский, не раз проигрывавшийся в Висбадене и Бад-Гомбурге, вероятно, именно там подступил к замыслу «Игрока» — романа, который позднее написал в Петербурге всего за двадцать шесть дней, чтобы расплатиться с издателем Федором Стелловским.




Вторым популярным направлением была Италия. Сюда нередко уезжали надолго, иногда на целые годы. Карл Брюллов работал в Риме над «Последним днем Помпеи». Александр Иванов провел в Италии без малого тридцать лет, двадцать из них посвятив «Явлению Христа народу». Сильвестр Щедрин и вовсе умер в Сорренто, так и не вернувшись в Россию. Среди тех, кто тяжело и надолго попадал под власть Италии, был и Гоголь. Осенью 1837-го он писал Жуковскому из Рима: «Если бы вы знали, с какою радостью я бросил Швейцарию и полетел в мою душеньку, в мою красавицу Италию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — все это мне снилось». Тогда же он произнес и один из самых известных своих афоризмов о путешествиях: «Кто был в Италии, тот скажи «прости» другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю». Спустя полвека почти тем же путем отправился Чехов. В первом же письме родным из Венеции он признался, что никогда в жизни не видел города чудеснее и что, будь он художником или поэтом, поселился бы здесь навсегда.




Особой любовью пользовались и Лазурный берег и Швейцария, в зависимости от сезона. Летом обычно ехали в Интерлакен или Сен-Мориц ради ледников, прогулок с альпенштоком, проводника-савояра и обязательной фотографии на фоне альпийской панорамы. Зимой та же публика перебиралась во Францию, в Ниццу, Канны или Ментону, где можно было провести сезон у моря вместо русских морозов. Особняком стояли альпийские курорты для чахоточных, такие как швейцарский Давос и тирольский Меран. К сожалению, для многих больных эта поездка оказывалась последней в жизни.







Был, впрочем, и четвертый, отечественный, маршрут — для тех, кому заграница оказалась не по средствам или не по душе. На Кавказские Минеральные Воды, в Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки и Железноводск, когда-то ездил лечиться и писать Лермонтов, а к концу века, после появления железной дороги, сюда уже потянулись московские купеческие семьи со всем домашним укладом, прислугой, детьми и дорожными запасами. Крым же был аристократический. В Ялте, Алупке, Гурзуфе и Мисхоре дворцы великих князей соседствовали с пансионами для чахоточных, где в плетеных белых креслах на берегу сидели больные дамы в шляпках. Чехов, поселившийся в Ялте по предписанию врачей, писал Ольге Книппер из своего белого дома над морем то о бесконечном крымском солнце, то о такой же бесконечной крымской скуке. Развлечений в Ялте хватало, но Антону Павловичу, привыкшему к Москве, местная жизнь часто казалась медленной и однообразной.




Отдельного упоминания заслуживает Финляндия. Она входила в империю на правах Великого княжества и считалась петербургской дачей второго эшелона. Иматра с ее водопадом и сосновые шхеры часто составляли программу выходного дня для тех, кому не хотелось уезжать из дома более чем на сутки.

Что брали в путешествие?

При всем разнообразии направлений сборы в дорогу выглядели примерно одинаково. Дорожный сундук, который мы оставили стоять в передней, к моменту отъезда был уже плотно набит. Сверху лежала одежда, в отдельный картонный цилиндр отправлялись шляпы, а на дно укладывались книги. Где-то посередине помещался несессер, кожаный футляр величиной с небольшую шкатулку, открыв который путешественник видел нечто вроде маленькой аптеки. В гнездах ровными рядами стояли хрустальные пузырьки с притертыми пробками, заполненные одеколоном, зубным порошком, лавровишневыми каплями и нашатырем. У дам к этому прибавлялись серебряные щетки с монограммами, маникюрные пилочки, крошечные ножнички для бумаги и непременная баночка «кольдкрема» — белесой мази из пчелиного воска и розовой воды — главного женского крема XIX века, годившегося одновременно и для умывания, и для увлажнения, и для снятия пудры.

Не всякий, впрочем, был готов тащить этот скарб без раздражения. Чехов, отправляясь на Сахалин, в письме с дороги называл купленный взамен сундука чемодан «какой-то кожаной стервой», которая, впрочем, имела то достоинство, что удобно распластывалась на дне тарантаса.







И все же от некоторых вещей не отказывались даже самые недовольные. Прежде всего от дорожного самовара. Он представлял собой компактное складное устройство, работавшее на спирту, с разборной трубой, помещавшееся в собственный кожаный чехол. К нему прилагался погребец — обитый изнутри войлоком ящик, в котором лежали заварной чайник, сахарница, два стакана в серебряных подстаканниках и жестянка чая, обыкновенно производства Перлова или Высоцкого. Пить чужой европейский чай считалось делом сомнительным. Салтыков-Щедрин, например, в очерках «За рубежом» язвительно сравнивал немецкий вариант чая с настоем из веника.

Но самоваром багаж не исчерпывался. В дорожный сундук непременно клали и икону, чаще всего триптих на медных петлях с изображением Богоматери и святых покровителей семьи. В номере его раскрывали на тумбочке, чтобы и в чужом городе сохранить привычный домашний уклад.

Брали и совсем удивительные приспособления, рассчитанные на тяготы пути. На случай отеля второго разряда, где о водопроводе в номере и не слышали, в чемодан клали резиновую ванну, которая разворачивалась в нечто вроде складного корыта. На случай ночевки в купе или на пограничной станции брали с собой спиртовку или примус, чтобы вскипятить чайник без посторонней помощи. Для долгих прогулок по музейным залам и видовым площадкам в багаже лежала палка-стул, трость, превращавшаяся одним движением в треножник. У дам на поясе висел небольшой кожаный мешочек, в котором лежали мелочь, ключ от чемодана и нюхательная соль от железнодорожной дурноты. Господа же носили во внутреннем кармане портсигар с потайным отделением, куда прятали несколько золотых червонцев на случай, если попадется вагон третьего класса с дурной компанией.




Никакое путешествие, наконец, не обходилось без путеводителей. Английский «Бедекер» в красном коленкоровом переплете был почти так же обязателен, как паспорт. Немецкий «Мейер» считался подробнее и основательнее, но и весил вдвое больше, поэтому в саквояже чаще оказывался именно «Бедекер». К ним прилагались разговорники Туссена-Лангеншейдта, географические карты, сложенные гармошкой, складной лорнет для рассматривания фресок и непременно записная книжка, обтянутая сафьяном, куда заносились впечатления, расходы, адреса встреченных земляков и засушенные между страниц цветы из заморских парков.

В сумме весь этот скарб занимал три-четыре места багажа. Современному человеку, привыкшему путешествовать с одной зубной щеткой и сменой белья, все это, может быть, покажется избыточным. Но в XIX веке каждая такая мелочь считалась совершенно необходимым и вполне разумным минимумом.

Путь за границу

Когда сундук в передней наконец защелкивался последним замком, начиналось само путешествие.




Из секретера доставали заграничный паспорт, серую книжечку с двуглавым орлом, которая обходилась в канцелярии градоначальника в десять рублей и которую полагалось предъявлять на каждой границе. Дальше путь лежал на Варшавский вокзал, где носильщик в белом фартуке с большим латунным жетоном на груди забирал сундуки и относил их в багажное отделение спального вагона Международного общества.

В купе путешественника ждали плюшевые диваны и собственный умывальник за откидной дверцей. На столике стояла электрическая лампа с регулятором яркости и кнопкой вызова проводника, который по звонку приносил утреннюю газету, чистил оставленные с вечера сапоги и провожал в вагон-ресторан.




До Берлина добирались двое суток, до Парижа трое, до Ниццы четверо. На пограничной станции в Вержболово (ныне литовский Вирбалис) сундуки выгружали на длинную деревянную платформу для таможенного досмотра. Чиновник в форменном мундире степенно ворошил содержимое, заглядывал в шляпные коробки и в дамские несессеры в поисках иностранных кружев, табака сверх двух фунтов и бутылок спиртного. На эти товары были самые высокие пошлины, и их регулярно возили контрабандой, поэтому досмотры на границе шли долго и обстоятельно.

Главным занятием в пути было чтение. Дамы выбирали французские романы в желтых обложках издательства Calmann-Lévy. У господ под рукой был лондонский «Times» недельной давности или толстый журнал «Вестник Европы», взятый с собой еще из Петербурга. Перед сном проводник обходил купе и спрашивал, нужно ли разбудить к завтраку. Утром обычно подавали кофе с молоком в высокой чашке, теплую булочку, масло и баночку варенья.

Чем дальше на запад, тем сильнее менялся пейзаж за окном. Городки под черепичной крышей сменялись виноградниками и католическими шпилями. Названия станций становились все менее произносимыми, а на больших остановках в окно протягивали горячие сосиски и крендели. Здесь уже не оставалось сомнений — отпуск действительно начался.

Зачем уезжали из России?

Зачем русский ездил летом за границу? Если коротко, за тем же, за чем туда ездят и сейчас.

Прежде всего лечились. Все те немецкие воды и швейцарские горные санатории, о которых шла речь, заполнялись на лето русской публикой по предписаниям врачей.

Многие уезжали за впечатлениями, чтобы потом превратить их в сюжеты для литературных или живописных произведений. У Гончарова из кругосветной экспедиции на Фрегате „Паллада“» получилась двухтомная книга, ставшая для нескольких поколений учебником географии и нравов одновременно. Тютчев много лет служил в Мюнхене дипломатом и оттуда же привез половину своих лучших стихов. Толстой в молодости объехал почти всю Европу и успел ворчливо сравнить железную дорогу с борделем: «так же удобно, но так же нечеловечески машинально и убийственно однообразно». Правда, пользоваться ею он после этого не перестал.




Конечно, без сувениров не обходилось ни одно путешествие, и домой возвращались не с пустыми руками. Из Парижа везли дамские платья от Ворта и Дусе, шляпки, духи и всевозможные кружева; из Италии — этюды, копии с фресок, мраморные слепки, монеты и медальоны; из Швейцарии — часы. Из Бадена же возвращались либо с выигрышем, либо с новыми долгами, причем второе случалось чаще.

Эпоха таких путешествий закончилась в августе 1914 года, с началом Первой мировой войны. Курьерские поезда из Петербурга в Берлин перестали ходить, билеты на лето в Баден или Ниццу больше не продавались, а красные коленкоровые «Бедекеры» легли на нижние полки книжных шкафов и пожелтели там окончательно к 1917-му. Несколько поколений русских людей, привыкших, что Европа — одно из лучших мест, куда стоит поехать летом, обнаружили однажды утром, что лето кончилось.

Но это уже совсем другая история. А в той, о которой шла речь, идет 1898 год, городская квартира заперта на лето, дорожный сундук стоит в передней, и Варшавский вокзал с нетерпением ждет своих пассажиров.