Маскарад в России. История переодеваний.

Масочная культура, маскарад, карнавал — формы массового праздника, которые во многих странах стали привычным способом коллективного веселья и социального «перевоплощения». Однако в России история маски складывалась иначе, нежели в западных странах. Здесь маска долго оставалась не столько украшением праздника, сколько элементом сакрального аспекта традиции и частью обрядово-ритуальных действий, где «смена лика на личину» означала переход границы между будничным и иным, дозволенным только в определённое календарное время.

Эволюция маскарада в России потому и интересна, что в ней постоянно сталкиваются традиции и новации: с одной стороны — архаическая «личина», с другой — придворные маски-домино, создающие ощущение театра и тайны; оберег и наряд, защита от дурного и знак принадлежности. На этом пути маска постепенно уходит от ритуала к образу и от сакрального к эстетизированному, а затем — и к идеологизированному, сохраняя при этом главную способность — быстро и без слов сообщать миру, кто ты сейчас и какую роль осмелишься на себя примерить.

Смена лика на личину

Когда речь заходит о русской традиции, важно сразу уточнить: речь идёт не просто о предмете или накладке на лицо, которая надевается для сокрытия личности, а о целой системе культурных обычаев, складывавшейся веками в праздничной, бытовой и обрядовой жизни на Руси. В народной культуре маска не приобрела самостоятельного изобразительного смысла: её почти не дорабатывали художественно, и она всегда появлялась по особому случаю, чаще всего — для календарных обрядов. Она была частью действия, в котором особое поведение — речь и движения, превращающие человека в ряженого — становились гораздо важнее внешнего вида.

Традиционно, сам ряженый всегда стремился к полной неузнаваемости. Принцип был прост: надевая личину — «харю» или «чёртову рожу», — человек словно выходил за рамки привычных правил и получал право на вольность, которая в другое время была бы непристойна и осуждалась. По сути, маску надевали, чтобы «потом было не так стыдно». Но за этим простым объяснением скрывается кое-что ещё: вместе с ощущением безнаказанности приходило и чувство временной свободы, словно на короткое время человек избавлялся от своей социальной роли.

Материалы для народной маски были просты: бумага, береста, солома, небольшие лоскутки, а ещё брюква для зубов и уголь для глаз и носа, чтобы дополнить образ. Получившаяся «личина» выступала не столько показателем определенной роли, сколько знаком перевоплощения как такового.

Конечно, есть и другое, более глубокое значение: маска становилась инструментом общения с потусторонним и миром предков, а иногда — знаком принадлежности к особым группам, чьи истоки уходят гораздо дальше хорошо изученных скоморохов, отсюда и известные обязательные ритуалы очищения после обряда. Недаром в некоторых представлениях надевший маску уподобляется чёрту, ведь страх и притяжение чаще всего действуют одновременно.

Пётр I и «машкара»

В эпоху Петра I положение начало меняться. Россия всё активнее интегрировалась в европейскую культуру и политику, а западные заимствования на русской почве приобрели особый характер, сплетясь с исконными обычаями и устоями. Познакомившись в Европе с маскарадами, Пётр не просто позаимствовал их форму, но и внедрил принцип следования строгим правилам проведения. При дворе такие празднества нередко называли «машкарой» (или «машкерадом») — ранней русской версией европейского слова masquerade.

Первый петровский маскарад в виде уличного костюмированного шествия, устроенный в ознаменование Ништадского мира, был весьма показателен. Поучаствовать в нём могли только самые приближённые, а остальным пришлось довольствоваться ролью зрителей. Ряжение, связанное до этого момента с календарными праздниками, стало походить на зрелищный спектакль.

Так началась эстетизация и театрализация маскарадов в русской истории праздников. Если в начале XVIII века в костюмированных действиях ещё проступали «юродство и грубое шутовство» как отзвуки уходящих нравов старой Руси, то дальше маскарад всё больше превращался в необычный способ говорить о государстве языком аллегорий.

Каким стал маскарад при Елизавете и Екатерине

В следующие десятилетия, при дворе середины XVIII века, маскарад всё больше смещался от «петровской потехи» к изысканному придворному увеселению. В елизаветинское время маскарады подражали европейским карнавалам с игривыми домино и полумасками. Декоративная графика, посвящённая тому времени, доносит до нас этот изысканный дух бала: изящные силуэты, прихотливый рокайль и ощущение переменчивости жизни — всё это стало эстетической нормой праздника.

В эпоху Екатерины маскарады стали ещё масштабнее, театральнее и обросли политическим подтекстом. Дворцовые маскарады служили своего рода рекламой царствования: они показывали блеск двора и представляли императрицу как радушную хозяйку, готовую приветствовать дорогих гостей. Маска в таком контексте сразу же приобрела двусмысленность: с одной стороны, она стала частью игры, но с другой — превратилась в помеху тем, кто жаждал быть увиденным и запомниться. Не стоит забывать, что любой костюмированный праздник при дворе был местом для важных карьерных знакомств и самопрезентаций, в том числе перед государыней.



Именно при Екатерине появляются самые строгие правила, подразумевающие проверку личности, запрет на оружие, возрастные и сословные ограничения и всевозможные отдельные оговорки, касающиеся некоторых категорий граждан. Вместе с этим началась и своего рода демократизация: на придворных вечерах впервые разрешили присутствовать простым горожанам и людям низших сословий — правда, для них выделяли отдельные залы. В итоге, маскарад вышел за пределы царских резиденций и стал городским развлечением, но при этом смог сохранить элитарный характер, так как для «своих» вход был свободный по приглашениям, а для остальных — только платно.

Даже карнавальный костюм в ту эпоху отражал двойственность этой новой русской традиции. С одной стороны — домино, античные и европейские образы. Но с другой — возвращение к старорусским мотивам со святочными переодеваниями и модой на национальный костюм. Россия одновременно подражала Европе и показывала свою самобытность, многонациональность, этнографию и широту империи как часть её эстетики.

Закат империи

В начале XX века придворная маскарадная традиция пополнилась одним из самых известных и хорошо задокументированных эпизодов. В феврале 1903 года в Зимнем дворце состоялся костюмированный бал при Николае II, где дресс-код был выстроен вокруг стилизации допетровской Руси, становясь репрезентацией власти, воплощённой в исторической «картинке», тщательно собранной из деталей ушедшей эпохи.

Любопытно, что этот бал не остался лишь воспоминанием для узкого круга придворных. Его образы быстро закрепились не только в фотографиях и альбомах, но и в предметах массового обихода. В начале 1910-х годов свет увидела колода игральных карт «Русский стиль», на которых были изображены костюмы, близкие к образам участников бала. Тем самым придворный маскарадный язык, изначально рассчитанный на узкий круг, продолжил существовать уже за пределами дворца и вне своего первоначального исторического контекста.

Советская идеология маскарада

После революции дворцовый карнавал ушёл вместе со старой иерархией и прежним блеском, однако сама идея маскарада не исчезла — она просто изменила значение. Если прежде переодевание служило знаком статуса и забавой при дворе, то теперь оно всё чаще становилось частью массовых действий, где на первый план выходил не какой-то отдельный персонаж, а собирательный образ, понятный тысячам людей сразу.

В советское время маска окончательно стала сатирическим и агитационным инструментом. Возник целый набор внешних и внутренних врагов, которых было удобно изображать в узнаваемых «масках»: капиталист, фашист, нэпман, поп и другие типажи, быстро превращавшиеся в узнаваемые ярлыки. Маска перестала скрывать личность, напротив, она помогала мгновенно узнать «врага».

Казаться, а не быть

В современном мире маска получила новый культурный смысл. Её роль всё чаще выполняют аватар, никнейм или фильтр, искажающий реальность. Но всё это остаётся временным образом с кратковременным эффектом. Разумеется, он способен придать смелости и помочь пережить периоды, когда смотреть на собственное лицо просто невыносимо. В трудные моменты человек почти всегда возвращается к внутреннему маскараду, потому что через него гораздо проще переживать время, пока личность адаптируется к новой реальности.

Если оглянуться на путь маскарада в России — от берестяных личин до дворцовых домино и от придворных правил до массового образа врага, — становится ясно, что при всей исторической изменчивости, как и прежде, маска остаётся метафорой человека. Мы продолжаем носить её и сейчас, только чаще скрываясь не за тканью и картоном, а за социальными ролями и придуманными нами же публичными «образами».

Благодаря социальным сетям в мире уже много лет процветает культ «успешного успеха» и почти эпидемиологическое, навязчивое желание казаться, а не быть. Но в последние годы всё заметнее начал проявляться обратный тренд. Кажется, людям, захотелось вернуть себе право на лицо без навязанного грима. Конечно, маскарад не исчезнет, потому что он глубоко вшит в человеческую природу. Но, может быть, в этом и есть его скрытый смысл? Не переставать пытаться увидеть за масками живое лицо, не казаться кем-то другим, а набраться смелости и, наконец-то, просто быть.