Иконописец ХХI века Александр Голышев: «Мы снова живем в эпоху поздней античности»

В мире, где смешались стили, а массовая культура вышла на передний план, иконопись продолжает говорить на своём древнем языке. Или это только кажется? Иконописец Александр Голышев уверен: мы живём во времена, удивительно похожие на позднюю античность. О том, как расписывают храмы в эпоху эклектики, почему современный «русский стиль» — это парадокс постмодерна и что христианское искусство может предложить современному человеку, Александр рассказал в интервью TOTUM.

— Ваша семейная история глубоко связана с Мстёрой, которая у многих ассоциируется в первую очередь с лаковой миниатюрой. Но связь с искусством у этого места гораздо древнее.

— Да, это крупнейший в России центр иконописи, наряду с Палехом и Холуем. В советское время, в 20‑е годы, они приспосабливались как могли и перешли в народный промысел. Из бывших центров иконописи получилось три центра лаковой миниатюры. Техника и художественные приёмы остались те же. Просто поменялась форма: вместо икон появились шкатулки и брошки. Художники стали рисовать Ленина, агитационные и сказочные сюжеты. Лаковая миниатюра — это советское явление и вынужденная адаптация. В 90‑е многие художники вернулись к иконе.

— Вы считаете себя продолжателем мстёрской традиции?

— Я бы так не сказал, хотя в технике кое‑что есть от мстёрской традиции. Но у меня в семье традиция прерывалась. Мой отец — инженер, он художником не был. Я учился у мастеров в Москве. Поэтому я не мстёрский, а русский иконописец. Всё же сейчас сложно оставаться целиком в узкой традиции, само время другое — широкое. Хотя среди моих предков в каждом поколении были иконописцы, и все — мстёрские, из этих мест. Мне удалось проследить свою родословную до XVII века. Один из предков, Иван Александрович Голышев, — известный краевед. Он издавал лубки, сотрудничал с Некрасовым, занимался просвещением крестьян. Благодаря его биографии, описанной довольно подробно, и рассказам отца я хорошо знаю историю своей семьи.

— А когда у Вас проснулся интерес к иконе?

— Достаточно рано. С детства всё вокруг формировало мой интерес к иконе, само собой сложилось так, что я выбрал этот путь. У меня дома хранится дореволюционная икона, написанная дедом в классической мстёрской стилистике. К тому же родители именно в 90‑е пришли к вере — это была частая история для того времени.

— Помимо художественного образования на факультете церковных художеств Православного Свято‑Тихоновского гуманитарного университета, Вы также окончили Владимирскую Духовную семинарию. Богословское образование помогает в работе?

— Конечно. Роспись храма композиционно можно сравнить с написанием книги. Ты создаёшь историю в рамках канона, вносишь смысл. Чем глубже знаешь православное богословие и традицию, тем более убедительный и сильный проект делаешь. Образование помогает, но ещё нужно постоянно самообразовываться, читать и жить православной традицией. Конечно, без должных знаний легко допустить ошибку — я встречал некоторые такие, на грани курьеза.

— География вашего творчества простирается от Среднерусской равнины до Казахстана. На ваш художественный взгляд повлияли эти поездки?

— Для художника‑иконописца это обычное дело. Меня приглашали в Европу, некоторые из моих друзей регулярно работают в Америке. Сейчас можно долететь в любую точку мира. Но и раньше иконописцы не были привязаны к одному месту. Например, бригады из Палеха зимой писали иконы у себя, а на лето выезжали работать по всей Российской империи.

— Правда ли, что чем южнее, тем ярче цвета в росписи?

— Я замечал это в работе. Да, на юге любят яркую палитру, на севере, наоборот, — более сдержанную. А я всё люблю, если сделано хорошо. Христианская традиция иконописи широка, она позволяет работать по‑разному. Поэтому тут всё зависит от задачи, которую ставишь перед собой.







— Согласитесь ли Вы, что сейчас мы живём в эпоху эклектики?

— Конечно. И своё творчество я вполне могу назвать эклектикой. Раньше, когда у каждой эпохи был какой‑либо свой единый большой стиль, художники просто не видели ничего другого и делали то, что было принято в их время. Сейчас другая ситуация: можно увидеть все памятники вживую или хотя бы посмотреть на фотографиях. Это влияет на творчество: ты компилируешь впечатления из разных эпох. Естественно, получается эклектика.

В то же время сейчас есть стремление вжиться в исторический стиль и воспроизвести его максимально аутентично. Например, сделать роспись в стиле XIV или XVII века. Такой художественной задачи мастера прошлого никогда перед собой не ставили. В эпоху модерна, при обращении к историческим стилям, использовали стилизацию, но никогда не делали точные копии. А сейчас стараются создать точное повторение. Это тоже, как ни парадоксально звучит, веяние времени, эпохи постмодерна. Интересные процессы, и они ещё требуют осмысления.




Мы делали роспись во Владимирской области, в деревне Воскресенское. Заказчик очень хотел «русский стиль», богатый орнаментом и деталями. Это, конечно же, XVII век — самый «русский» из возможных. Но сам храм построен в XIX веке, и для этой архитектуры странно было бы делать аутентичную роспись XVII столетия. Мы брали декоративную систему XIX века и помещали туда образные детали XVII века. Получилось органично.

— У вас встречается формулировка «икона XXI века». Что имеется в виду?

— Это всё: материалы, технологии, образность. Во‑первых, масштабы в разы выросли. Раньше таких больших зданий не строили, и икон было меньше, и их размеры скромнее. Образность ликов, колорит, даже сусальное золото сейчас другого оттенка и толщины. Мы пытаемся делать образ в традиции, но его не спутать с древним. Поэтому, конечно, икона получается современной, никуда не деться.




— Что вам ближе: расписывать храм или писать икону?

— Я вообще считаю, что хороший художник должен уметь работать в разных масштабах. Если взять великих мастеров прошлого — от Возрождения до XX века, — и у Микеланджело, и у Васнецова есть как монументальные работы, так и станковые: и то, и другое — шедевры. Не понимаю этого деления. Надо делать всё. Я не очень люблю говорить красивые слова про музу и вдохновение… Мы живём в материальном мире. Есть дело — делаю. За художника лучше слов говорит его работа.

— Как проявляется личный стиль в каноне?

— Канон можно сравнить с музыкой. Вот человек исполняет Моцарта, Баха — одно и то же играет постоянно, и никто его ремесленником не назовёт. При этом одна и та же симфония будет звучать у разных исполнителей по‑разному. Канон — это свод правил и ограничений, в рамках которых человек творит. Простор для творчества огромный. Рука и индивидуальность человека проявляются неизбежно, когда человек доходит до определённого уровня профессионализма. Если ставить цель сделать «своё», то, как правило, это приводит к творческой неудаче. Свой язык вырабатывается естественным образом.

— Вы как воспринимаете происходящее в культуре: подъём или кризис?

— Интересный вопрос, ответ на который тянет на книгу. Я бы провёл аналогию с поздней античностью и закатом Римской империи, временем кризиса и упадка. Культура тогда была очень атомизирована: были крупные городские центры, между которыми — пространство варваров. Основной мотив авторов того времени — отсылка к великому прошлому. Сейчас ситуация похожая: варварство и вульгарность пространства массовой культуры, которая ужасна, и есть островки высокой традиции, например, музеи, художественные галереи, консерватории, где мы постоянно слышим фамилии прошлого: Пушкина, Чайковского, Брюллова… А ведь во времена Пушкина не жили культурой столетней давности. Все было современно и актуально.

Что интересно заметить: и в то время, и сейчас христианство несёт в себе высокую античную культуру. Система церковного осмогласия — это античные распевы. Иконопись — по сути, является продолжением античной живописи, помпейских фресок и фаюмского портрета. Облачение священника тоже восходит к античной одежде. И сейчас Церковь в своём искусстве несёт самую высокую культуру, высшее проявление человеческого духа. Сложно сказать, что будет дальше, но я считаю, что Церковь не живёт в замкнутом контуре. Её искусство обращено к современному миру, оно живёт в обществе и задаёт ему самую высокую планку.

— Есть ли нереализованная идея, которую вы мечтаете воплотить?

— Я как художник успел воплотить все задачи, которые ставил: от миниатюры до росписи храма. Теперь другая задача — расти. Делать всё то же самое лучше и лучше.

— Что для вас эстетика?

— Проявления Божественного в земном.

— Какая эпоха из прошлого вызывает у вас симпатию? Хотели бы в ней оказаться?

— Все эпохи интересны по-своему, Мне хорошо здесь и сейчас.

— Что бы вы положили в капсулу времени в память о нашей эпохе?

— Смартфон)



Беседовала Елена Рослая.